С самой зимы у них было заведено: час на его языке, следующий час — на её, в кафе на углу — пока кафе на углу не стало закрываться в восемь. Этим вечером, когда они пришли, решётка уже была опущена, и она сказала, что сгодится и её кухонный стол, а он ничего не ответил, что для него означало согласие.
Тетрадь была та же, с первого четверга, уголки уже размякли. Он ошибался в одном глаголе — или не совсем ошибался: неправильно во рту, правильно на бумаге. Она заставила его повторить в четвёртый раз, потом в пятый, и на пятый его лицо сделало то, что оно всегда делало, когда он уже всё понимал раньше, чем она успевала объяснить.
«Это гласная, — сказала она. — Ты делаешь её зубами. Она там не живёт». «А где», — спросил он.
Она ответила не словами. Протянула руку через две чашки и раскрытую страницу, нашла его руку и положила его пальцы плоско на свою шею, прямо под челюстью, где она чувствовала, как собственный пульс приходит на полсекунды раньше голоса.
«Здесь», — сказала она и повторила звук ещё раз, медленно. «Почувствуй, где он начинается».
Он замер совсем, как замирал в начале каждого нового времени, и не убрал руку. Лампа между чашками была единственным светом, оставшимся в квартире, и всё за пределами стола уже погрузилось в мягкую темноту комнаты, которая теперь никому не была нужна.
«Теперь ты», — сказала она, уже ниже, потому что только что была под его рукой, и он произнёс звук, и тот снова вышел из зубов, упрямо, и она засмеялась, прежде чем успела сдержаться, что не было злым, только правдивым. «Ещё раз», — сказала она.
Он подался вперёд, сам того не решая, как фраза, которая иногда заканчивается сама собой раньше, чем выбран конец, пока его дыхание не оказалось точно там, где уже были его пальцы. Он попробовал звук ещё раз, медленно, глядя на её губы вместо страницы, и на этот раз её горло шевельнулось под его пальцами, будто отвечая, хотя она не сказала ни слова.
То, что вышло из него следом, было вовсе не словом из урока. Это была целая фраза, отрепетированная где-то, куда её не приглашали смотреть, кое-где построенная неловко и в одном месте — безупречно: фраза, которую он, очевидно, хранил задолго до того, как кафе начало закрываться раньше.
Она позволила тишине удержать это, его пальцы всё ещё были на её шее, и их общий пульс был единственным разговором, которому они оба доверяли в тот момент. Потом она ответила ему — на этот раз правильно, на своём собственном языке, достаточно медленно, чтобы каждая гласная легла туда, куда должна, — и не перевела ни одного слова, и не должна была.