Без двадцати час звонок всё ещё шёл — девять голосов из утра на другом краю света, — и в кабинете было темно, если не считать его ноутбука и маленькой красной черты поперёк микрофона.
Она легла в полночь и не уснула. Теперь она стояла босиком в дверях, в рубашке, в которой он ходил на работу. На нём были одни спортивные штаны — камера была выключена, — и гарнитуру он не снял.
«Сорок минут», — беззвучно сказал он одними губами и показал четыре пальца, потом пять.
Она пересекла комнату, пока кто-то в светлом офисе объяснял квартальные цифры, и села на край стола. Красная черта означала, что комната принадлежит им; правило не нужно было объяснять.
Потом чужой голос назвал его имя. Его большой палец двинулся к клавише, и она замерла — вся, разом, — пока он дневным голосом произносил две фразы о сроках. Черта вернулась. Она выдохнула.
Пока значок был красным, ей позволялись мелочи: её ступня у его колена, кончики пальцев вдоль ключицы, тыльная сторона ладони по линии его челюсти — так медленно, что он сбился на слайде. Стоило его пальцу шевельнуться, она замирала и оставляла руку там, где была.
Однажды он ответил на вопрос, которого никто не задавал, и кто-то рассмеялся, по-доброму, из утра, которого она никогда не увидит.
К половине второго маленькие имена одно за другим становились серыми. Когда окно закрылось, он сдвинул гарнитуру на шею, и в комнате стало так тихо, что она слышала вентилятор.
«Выключено?» — спросил он — тихо, будто оно всё ещё могло слушать.
Она не ответила. Медленно потянулась мимо него, рубашка соскользнула с одного плеча, и закрыла ноутбук ладонью, и последний свет в комнате погас между ними.
