Она ещё спала, когда он обнаружил её серьгу на прикроватной тумбочке — маленькое золотое кольцо, не больше подушечки его большого пальца.
Он повернул её один раз в пальцах и положил обратно. Как будто это ничего не значило.
Из кухни он прислушивался к звукам её пробуждения: к мягкому вздоху матраса, к босым ногам на полу, к паузе у двери ванной. Одну ночь — и он уже знал её ритмы, а это было слишком много знать и одновременно совсем недостаточно.
Она вышла в его футболке. Не спрашивала. Он не предлагал. В темноте это просто стало её, а теперь было утро и она её носила.
"Есть хлеб, — сказал он. — Если хочешь."
"Мне, наверное, надо —" Она остановилась. Оставила фразу неоконченной.
Он не договорил за неё.
Вместо этого она села у стойки, а он нарезал хлеб, потому что это дало его рукам занятие. За окном город уже гудел сам в себе, громко и безразличный, и это помогало.
Она ела стоя. Он тоже стоял, напротив, и они говорили ни о чём — о доме, об улице, о чём-то из той ночи, что она наполовину помнила и что заставляло её смеяться низко, звуком, который ему хотелось сохранить.
Когда она вернулась за серьгой, он смотрел, как она её надевает. Сначала с одной стороны, потом с другой. Подбородок приподнялся — маленькое обдуманное движение застёжки.
Она взяла свою куртку.
"Спасибо за завтрак, — сказала она. Это был хлеб. Он ничего не исправил.
Дверь закрылась тихо. Он постоял ещё немного, потом посмотрел на прикроватную тумбочку.
Другая серьга всё ещё была там. Он не знал. Ему надо было проверить.