Она вернулась с ужина, прижимая ладонь к ключице, придерживая блузку там, где пуговица над грудиной уже расстегнулась сама. Она почувствовала, как та оторвалась где-то между вторым блюдом и дверью — тонкая нитка истончилась за годы осторожной ручной стирки, — и весь остаток вечера проговорила как ни в чём не бывало, держа руку на коленях.
«Не двигайся», — сказал он, прежде чем она успела договорить, и сразу пошёл за жестянкой с нитками на книжной полке, не дожидаясь повторной просьбы.
Она замерла. Он не попросил её снять блузку, и она поняла — так понимаешь человека, с которым спишь рядом пятнадцать лет, — что он хочет сделать это прямо так, пока блузка ещё на ней: так быстрее, да и в его лице было что-то, желавшее именно этого.
Этому его научила бабушка: два пальца всегда плашмя под тканью, чтобы игла никогда не касалась кожи под ней. Он проговаривал это вполголоса, вдевая нитку в иглу при свете лампы, — скорее чтобы успокоить собственные руки, чем сказать ей то, чего она ещё не знала.
«Не дыши», — сказал он, когда игла была уже близко, и она тихо рассмеялась, но всё равно задержала дыхание, чувствуя холодное плоское давление его костяшек на грудине и маленький, точный рывок нитки сквозь шёлк прямо над ней.
Ножниц на тумбочке не оказалось, и когда пуговица села на место и держалась крепко, он наклонил голову к её груди и зажал нитку зубами, и она почувствовала тепло его дыхания там за полсекунды до того, как нитка порвалась.
«Готово», — сказал он и не сразу поднял голову, а большой палец остался лежать на только что починенной пуговице, будто он ещё раз проверял собственную работу или просто не был готов назвать её законченной.
Вечер был окончен. Ничего не ждало его на другой стороне, и не осталось никого, для кого нужно было бы разыгрывать этот вечер. Его пальцы снова нашли пуговицу — на этот раз не затем, чтобы проверить, — и начали медленно распускать то, что сами только что зашили.