Семь месяцев они закрывают магазин вместе — переворачивают табличку, пересчитывают кассу, везут последнюю тележку с возвратами к обвисшим стеллажам в глубине зала — и за всё это время ни один из них не нашёл повода коснуться другого нарочно.
Сегодня на тележке сорок книг, а подниматься по стремянке к верхним трём полкам безопасно только если кто-то держит её снизу. Он держит. Она поднимается.
«Поэзия на второй полке», — зовёт она сверху, прижимая локтем стопку книг в разводах от воды. «Я знаю, где поэзия», — говорит он. «Я сам её расставлял во вторник». «Тогда подавай как следует».
Он подаёт книги одну за другой, корешком вперёд, как она учила его ещё в апреле, а она вставляет каждую на место, не глядя вниз — всё её внимание на полке, всё его — на заблокированных колёсиках стремянки и на тормозе, который он уже дважды проверил.
Последнюю книгу — тонкую, синюю, без суперобложки — ставить ей, и она держит её на секунду дольше, чем нужно, будто сама ещё не готова к тому, что тележка опустеет.
«Всё», — говорит он. «Спускайся».
Она спускается, как всегда, ступенька за ступенькой, рука тянется за перилами и вместо них находит его плечо, потому что перила уже заняты — обе его ладони на них, по одной с каждой стороны от её бёдер, будто он удерживает лестницу, которая уже десять минут как не шевелится.
Она останавливается на ступеньку выше пола. Это ставит её вровень с ним, так близко, что ни одному не нужно наклонять или поднимать голову, чтобы встретиться взглядом — такого не случалось ни разу за семь месяцев, ни случайно, ни намеренно.
«Последняя ступенька», — говорит он, не отступая, не убирая рук с перил. «Я знаю, где пол», — говорит она и всё же не спускается.
Магазин затаивает дыхание, как всегда после закрытия — оседает пыль, где-то за полкой с поэзией потрескивает батарея, — и ещё долго ни один из них ничего не делает с той единственной ступенькой, что всё ещё остаётся между ней и полом.