Фотобудка стояла в дальнем коридоре за туалетами — реликт, который никто так и не удосужился отключить, — и она опустила в щель пятёрку только ради того, чтобы четыре секунды, четыре раза, принадлежали исключительно ей.
Ей было тридцать два, и она была на третьем бокале вечера, который начинался как чужой день рождения, а час назад стал только её собственным. Штора была из тяжёлого бархата, тёмно-зелёного, почти почерневшего от времени, и она задёрнула её за собой, как дверь.
Первая вспышка застала штору не закрытой, а открывающейся — чужая рука, затем его лицо, склонившееся с вопросом, принимает ли эта штука ещё карты, — и к тому моменту, как свет погас, он уже наполовину оказался в кадре: удивлённый, но ещё не пожалевший об этом.
«Что ж, — сказала она, прежде чем он успел извиниться и исчезнуть, — теперь тебе придётся остаться на остальные три».
Он не стал спрашивать, серьёзно ли она. Сел — скамья была такой узкой, что их колени просто не могли не соприкоснуться, — и назвал своё имя. Она им не воспользовалась.
Три секунды между вспышками — единственная милость этой машины и её же единственная жестокость: достаточно, чтобы что-то заметить, недостаточно, чтобы решить, что с этим делать. Кадр второй: её плечо нашло его плечо. Кадр третий: его рука нашла скамью позади неё — не касаясь, просто оказавшись там, как решение, оседающее в комнате ещё до того, как кто-то произнесёт его вслух.
Четвёртая вспышка сработала мгновение после того, как они оба перестали делать вид, что смотрят в объектив, — её рука на его расстёгнутом вороте, его лицо уже повёрнуто к её лицу, белый свет, схвативший движение вместо позы.
Лента выпала в щель с тихим механическим вздохом. Три чётких кадра и одна яркая смазанность: четвёртый кадр сжался до пятна кожи и воротника, которое могло значить что угодно, читалось десятком способов, не говорило ничего и говорило всё сразу.
Она разорвала её по перфорации и оставила себе нижнюю половину, размытую, протянув ему верхние три, так и не выпустив их до конца. «Твоё», — сказала она. «Моё — та часть, которую умею читать только я».