К часу ночи она отказала четырём мужчинам, не сказав ни слова, — на милонге достаточно не поднимать глаз. Весь вечер она смотрела в дальний конец зала, где мужчина в белой рубашке тоже не танцевал.
Зазвучала кортина — тридцать секунд не-танго, пока площадка пустеет. Когда музыка стихла, она подняла глаза — он уже смотрел. Едва заметный кивок, один раз. Она поднялась прежде, чем успела на что-то согласиться.
Они встретились у края площадки молча. Он раскрыл руку; она шагнула в объятие, и его ладонь легла на обнажённое место под лопатками, где кончалось платье, — тёплая, плоская, никуда не спешащая.
К третьему танго она дышала, когда дышал он, щекой к его подбородку, с закрытыми глазами, — один долгий шаг, в котором его вес подался к ней и просто остался.
Потом снова кортина. Вокруг пары расцеплялись и расходились к своим стульям.
Три мелодии — и отпускаешь; останешься ещё на одну танду — и весь зал знает, что это значит. Его рука не сдвинулась с её спины. Её рука — с его шеи.
Следующая танда была медленнее — скрипка с трещинкой в голосе. Они не столько танцевали её, сколько проходили сквозь неё, прильнув друг к другу.
У вешалки он раскрыл перед ней пальто — и так и не отдал его до конца. «Я не знаю, как тебя зовут», — сказал он у самого её уха. Первые слова между ними.
Она взяла пальто и подняла воротник. «Проводи меня домой, — сказала она. — Спросишь ещё раз у двери».
