Он приходит в восемь, когда табличка на двери уже перевёрнута, и останавливается сразу за порогом, как чужой человек, — не как тот, кто когда-то знал здесь каждый сантиметр.
«Хочу, чтобы ты это закрыла», — говорит он, уже стягивая куртку, будто она на что-то согласилась. Она знает, о чём речь, раньше, чем он успевает договорить. Эту линию она набила сама, шесть лет назад, от руки — без эскиза, без второй попытки, — потому что к тому времени помнила форму его тела дольше, чем у неё было слово для того, кем они были друг другу.
Она не спрашивает, почему именно сегодня. Вместо этого натягивает перчатки — щелчок слишком громкий для закрытого салона — и велит ему сесть.
Он устраивается в кресле, голый по пояс, под рабочей лампой, и вот она — там же, где осталась: непрерывная линия вдоль нижнего ребра, её собственный профиль от лба до подбородка, выведенный одним движением, без единого отрыва пера.
Она накладывает сверху новый эскиз, но не прижимает его. Палец в перчатке скользит по контуру, который нужно закрасить, и рука замирает ровно там, где линия переходит от подбородка к шее.
«Закрась», — говорит он. «Чем?» — спрашивает она, и это настоящий вопрос, не профессиональный.
Она снимает перчатку палец за пальцем и кладёт её на поднос, пока не передумала. Голый большой палец находит старую линию так же, как прежде, — тот же угол, то же неспешное давление. Это лето с одним матрасом и одним сломанным вентилятором снова поднимается по её руке.
Машинка остаётся на подносе, холодная и молчаливая. Лампа всё ещё горит над ними обоими, эскиз, который она так и не прижала, заворачивается с одного края, а её ладонь ещё долго лежит плашмя на его рёбрах, когда большому пальцу уже нечего искать.
