Девять октябрей подряд ритуал не менялся: она рисовала лицо чёрным маркером и протягивала ему нож, а он вырезал по её линиям, ни разу не пожаловавшись, что нос она всегда рисует слишком узким, чтобы его вырезать.
Сегодняшняя тыква стояла между ними на столе, уже размякшем от газет, и где-то в районе глазниц его осторожность кончилась — руки холодные до костяшек и липкие от мякоти до запястий, нитка семечек прилипла к предплечью, будто он проиграл спор с этой тыквой.
«Ты сейчас палец себе отрежешь, — сказала она, — я нарисовала чёткие линии, а ты по ним не идёшь». «Я не хирург», — сказал он. «Хирургом быть не обязательно, — ответила она, — обязательно быть осторожным». Он не был осторожным. Её это никогда не смущало.
Когда последний кусочек крышки отошёл, он вставил свечу, прикрыл ладонью спичку, пока та не разгорелась, и, не спрашивая, потянулся за её спиной к выключателю.
Кухня погасла разом — столешница, часы, окно, за которым не осталось ничего, — и единственным светом осталось лицо, которое она нарисовала, горящее оранжевым на столе между ними, отбрасывая обе их тени на стену выше, чем они когда-либо стояли поодиночке.
Она перехватила его запястья раньше, чем он потянулся за полотенцем, и повела его так к раковине, по руке на каждое запястье, включила воду ровно на ту тёплую температуру, которую он всегда любил и которую она помнила спустя девять лет.
Вода текла по мякоти, по семечкам и по тому особому времени, которое нужно двоим, чтобы перестать притворяться, будто дело в чистоте. Он не отдёрнул руки. Она тоже не разжала пальцы первой — просто стояла, прижав большие пальцы к тонкой коже его запястий, чувствуя, как под водой ускоряется его пульс, оба освещённые сбоку оранжевым светом того, что она нарисовала плохо, а он вырезал точно.
За окном весь квартал погрузился в темноту и тишину, и между ними и тем, что будет дальше, не осталось ничего, кроме его рук, теперь уже чистых, и её рук, которые всё ещё не разжимались.
