Два спальных мешка на чердаке гаража висят там уже семнадцать лет — куплены тем летом, когда они познакомились, один с молнией слева, другой справа, чтобы, соединённые край к краю, они становились одним спальником на двоих.
На её день рождения он снимает их с полки, выбивает на заднем крыльце чердачную пыль из нейлона и не говорит, куда они едут, пока грузовик уже не минует поворот к озеру.
Дождь начинается, пока он вбивает второй колышек, и к тому времени, как тент натянут туго, оба промокли до плеч — смеются над этим с неспешностью людей, которых собственная удача давно перестала удивлять.
Внутри спальники лежат неправильно, как всегда — его молния оказывается с её стороны, обе петли смотрят внутрь, а не наружу, — и они опускаются на колени над наполовину соединённым беспорядком при свете налобного фонаря, колено к колену, её мокрые волосы капают ему на запястье.
«Ты держишь неправильно», — говорит она. «Я всегда держал неправильно», — говорит он и не убирает руку.
Дорожка застревает в дюйме от конца и не поддаётся, и они бьются над ней так же, как бились над каждой другой застрявшей вещью за семнадцать лет — не торопясь, четыре руки нащупывают один и тот же крошечный участок зубцов, пока что-то наконец не поддаётся.
Когда молния наконец проходит до конца, она замыкает и их тоже — один спальник вместо двух, её колено прижато к его бедру, его ладонь всё ещё лежит там, где оказалась, помогая с застрявшей петлёй.
Дождь на минуту усиливается, барабаня по тенту, а потом успокаивается в тот же ровный ритм, под который они когда-то засыпали в палатке вдвое меньше этой, на озере, которое ни один из них не вспоминал уже много лет.
Она тянется мимо него и выключает фонарь раньше, чем он успевает спросить, готова ли она.
Ни один из них ничего не говорит про темноту. Дождь продолжает говорить за них обоих — тот же дождь, те же две молнии, семнадцать лет с первой ночи — и теперь между ними нет никакого расстояния.