Она велела ему ждать. Просто ждать. Не двигаться, не говорить, не помогать.
Кухонная столешница была холодной под её ладонями, когда она наклонилась вперёд, — и он увидел в точности то, что она задумала: именно какую часть вечера ему предстояло вынести с терпением.
Он выносил и похуже, ради меньшего. Гаражная дверь, открывшаяся в три ночи тем сентябрём. То, как она всегда делала паузу перед той частью истории, которая, она знала, попадёт в цель. Четыре месяца, которые она провела, решая, вернётся ли вообще, — и восемь секунд, за которые решила: да.
Три пуговицы расстегнулись прежде, чем она произнесла его имя. Она всегда говорила его так — как ответ на вопрос, который он так и не решился задать.
Он не двигался. Не говорил.
Ему велели ждать.