К полуночи от вечеринки остались только они двое и звук мытья посуды: Тамсин убирала на кухне. Инес уже дважды пожелала спокойной ночи. Дев тоже. Никто из них так и не ушёл.
— Пальто на кровати, — крикнула Тамсин сквозь стену, поверх шума воды. — Берите своё.
В гостевой комнате было темно, и ни один не потянулся к лампе. Кровать была низким холмом из чужих зим — шерсть, вельвет, холод улицы ещё застрял в швах. Два года вечеринок, и ни разу они не оставались наедине за закрытой дверью.
Её пальто было на самом дне. Она рылась в куче обеими руками, и он рылся рядом, и груда поползла, и под тяжёлой темнотой её ладонь сомкнулась на запястье.
Никто не пошевелился. Пульс Дева стучал о её пальцы — быстро, потом не так быстро, будто он решил замедлить его ради неё. Из кухни на пол лёг клинок света и остановился, не дойдя до кровати.
— Это моя рука, — сказал он совсем тихо. — Я знаю, — сказала она и не отпустила.
Он перевернул ладонь под её рукой — медленно, как переворачивают то, что боятся расплескать. Его лоб опустился к её виску. Они стояли, дыша шерстью и зимой, два года, уместившиеся в ширине пальца.
— Нашли? — голос Тамсин, бодрый, вода всё ещё шумела.
Его губы были у самого уголка её рта — не касаясь, спрашивая. — Ещё нет, — отозвалась Инес и повернула лицо на последнюю ширину пальца.
Пальто сползли с кровати окончательно. Никто не наклонился за ними. На кухне продолжала течь вода; в тёмной комнате лампа оставалась выключенной; и прошло много времени, прежде чем кто-то из них пошёл искать рукав.
