Застёжка на спине платья застёгивалась сама сотню раз, а в этот вечер, когда он стоял прямо за ней, никак не хотела поддаваться.
"Дай я", — сказал он, уже потянувшись, и она повернулась спиной к зеркалу и отдала ему всё — платье, те десять минут, которых у них больше не было, весь вечер, который они предвкушали с тех пор, как заказали столик три недели назад.
Его пальцы нашли крючок, потеряли его, нашли снова. Он не торопился. Она смотрела в зеркало, как он не торопится, и почувствовала, как что-то внутри неё замедляется в такт ему.
"Ты делаешь нас ещё более опоздавшими", — сказала она без тени упрёка.
"Знаю." С третьей попытки застёжка поддалась, но он всё равно не отступил. Его руки остались там, где легли, тёплые сквозь шёлк, и губы нашли изгиб её плеча вместо двери.
Она позволила голове чуть склониться к нему. В зеркале были видны они оба — его рубашка всё ещё расстёгнута у ворота, её помада безупречна и бесполезна, оба неподвижны в комнате, которую давно должны были покинуть.
"Столик в восемь", — сказала она, что вовсе не значило, что им пора идти.
"Отдадут кому-то другому." Он произнёс это как факт, который его радовал, и медленно развернул её к себе, а не к зеркалу.
Вблизи его галстук-бабочка всё ещё был развязан, свободно свисая по обе стороны открытого ворота, и она поймала себя на том, что тянется к нему, как тянутся к любому незаконченному делу, желая поправить и так и не начиная.
"Мы ещё можем успеть", — сказала она, держа руки у его ворота, не делая ни шагу к двери.
"Могли бы", — согласился он, и ни один из них так и не шагнул туда, а где-то после восьми администратор вычеркнула имя из списка и отдала хороший столик кому-то другому, и ни одному из них, впервые, не было жаль ничего терять.